Маленький храм - большая история!

Ю.П. Окунцов

Мокшанский полк на сопках Манчжурии и в Златоусте. Император Николай II в Златоусте. Часть III.

Император Николай II благословляет солдат Мокшанского и Черноярского полков. Златоуст 30 июня 1904 г.

Алексей Сергеевич Полянский, родился 5 февраля 1858 года, В 1877 году был выпущен прапорщиком из Казанского юнкерского училища, и в составе Ахалцыхского пехотного полка отправился воевать с турками. Позже командовал подразделениями от взвода до батальона. Черноярский полк принял 24 июля 1905 года. Участвовал с полком во всех сражениях, был ранен. После расформирования полка был назначен командиром резервного Сибирского Тобольского полка. 15 июля 1910 года получил чин генерал-майора и был назначен командиром бригады 11-й Сибирской стрелковой дивизии. На фронт Великой войны, в 1914 году, отбыл во главе 1-й Кавказской стрелковой бригады. В 1915 году уже командовал 24-й пехотной дивизией, в чине генерал-лейтенанта. Имел высшие знаки отличия – кроме ордена святого Георгия 4-степени, первые степени святой Анны и святого Станислава с мечами, святого Владимира 2-й степени с мечами. Известно, что в 1917-1918 годах Полянский был в числе депутатов городской думы Тюмени. С началом гражданской войны, следы его теряются. А обломок его Золотой шашки, каким-то образом, оказался в Златоустовском краеведческом музее.

К 21 мая, когда мокшанцы отмечали свой традиционный полковой праздник, Черноярский полк был расформирован, а его личный состав передан в Мокшанский полк. Поэтому на параде полк торжественно прошёл под двумя боевыми знаменами, пробитыми градом вражеских пуль и осколков. В той же газетной статье отмечено, что в тот день состоялся бал, который:«Под прекрасный оркестр Мокшанского полка, прошёл весьма оживленно, и вечер закончился ужином». Вероятно, на этом балу оркестр впервые исполнил сочинение № 3 своего капельмейстера – вальс «Мокшанский полк на сопках Манчжурии». Точная дата его создания неизвестна. Некоторые исследователи считают, что он был написан летом 1906 года.

В стране в то время ещё продолжались революционные брожения. Затронули они и солдат Мокшанского полка. 13 июля они высказали недовольство по поводу невыдачи нового обмундирования и постельного белья. А когда несколько зачинщиков были посажены на гауптвахту, группа солдат самовольно вооружилась. Временно исполнявший обязанности командира полка полковник Лебединцев отправил командующему военным округом телеграмму следующего содержания: «В 214 Мокшанском полку беспорядки. Нижние чины освободили арестованных, была стрельба вверх, предъявили мне требования выдать патроны. Положение серьёзное». Комендант станции Златоуст сообщал командованию: «Из Челябы пришло подкрепление: рота и два пулемета. Мокшанском полку тысяча человек, подкрепление необходимо срочно. Замысел людей – освободить арестованных в городе, захватить погреб и около 4 000 винтовок». Эти события советские историки именовали восстанием Мокшанского полка.

О том, что в действительности произошло в славном полку, поведал в своих воспоминаниях Евстафий Гришкевич-Трохимовский, сын командира полка, впоследствии профессор химии, живший в эмиграции. Он тогда, будучи студентом, приехал на каникулы к отцу в Златоуст. Профессор писал: «Поселился я у отца в командирской квартире, в нескольких верстах от города. Дом, где было больше дюжины комнат, стоял на краю «офицерского» городка, который состоял из домиков для семейных офицеров… В городке находилось также офицерское собрание и ряд хозяйственных построек. Командирская квартира была почти пустой. Мы с отцом помещались в одной из комнат, другая, большая, служила как столовая, кабинет и приёмная. Всё было устроено по-походному, со спартанской простотой. В пустом зале находилось полковое знамя и денежный ящик. Там всю ночь горела лампа, и стоял часовой, а другой ходил по фронту дома.

Могучий хвойный лес начинался у самых окон дома и тянулся на десятки вёрст... Лагери полка находились в двух верстах, на большой лесной поляне». Сам полковник был тогда назначен временно командующим 54-й пехотной резервной дивизией, части которой были разбросаны по всему Уралу, и в тот злополучный день был в отъезде.

«Ничто не предвещало событий, которые разыгрались ночью 14 июля 1906 года и едва не привели к трагическим последствиям… Вдруг я был разбужен винтовочным выстрелом под самым окном. Едва я успел подумать, что бы это могло значить, как раздались ещё два выстрела, послышались крики, стук солдатских сапог о каменистую дорогу, а потом поднялась беспорядочная стрельба… Я увидел сплошную толпу солдат, закрывшую дорогу.

Они спорили, кричали, стреляли, как я заметил, в воздух. Из криков легко было понять, что толпа ищет неугодных ей офицеров». Утром Евстафий узнал от вестовых командира полка, не участвовавших в бунте, что никого из ненавистных офицеров солдатам захватить не удалось. Все они, в том числе и исполнявший обязанности командира полка, бежали в город или на станцию. Через некоторое время, за ним заехал на экипаже адъютант полка, который отправлялся на станцию встречать командира, отца Евстафия. По дороге офицер рассказал, что несколько сот вооружённых солдат ушли в город, где выпустили из тюрьмы всех заключённых, и «политических» и уголовников. Ни заводские рабочие, ни железнодорожники к солдатскому мятежу не присоединились.

Когда полковник Гришкевич-Трохимовский появился в дверях вагона «Сибирского экспресса», к нему подошёл с рапортом полковник Лебединцев: «Имею честь доложить Вам, господин полковник, что во временно вверенном мне 214-м пехотном резервном Мокшанском полку неблагополучно. Вчера ночью солдаты вышли из повиновения офицерам, они сняли караулы, выпустили с гаупвахты арестованных, разобрали винтовки и патроны. Всю ночь шла стрельба в воздух. Солдаты искали неугодных им офицеров с несомненным намерением их убить. Однако этим офицерам удалось скрыться. В городе солдаты сняли тюремную охрану и выпустили заключённых. Разгромили казённую винную лавку и иные лавки. Перепуганная полиция попряталась. Отмечены случаи грабежа. Положение таково, что заставляет опасаться расширения бунта и беспорядков». Его рука, отдающая честь, дрожала. Выслушав рапорт, командир спросил: «Где вы были, когда начались беспорядки и что вы, как командующий полком, предприняли к их прекращению?

- Я уехал в город, так как был уверен, что солдаты меня убьют, если найдут!
- Иначе говоря: вы испугались за свою жизнь, и, забыв свой долг, бежали. Это не делает вам чести, господин полковник. Я освобождаю вас от временного исполнения обязанностей командующего полком. Затем, прошу вас подать мне рапорт о болезни и оставаться у себя на квартире до вызова. Вы будете привлечены к ответственности за бездействие власти!».

В квартире командира уже ждали жандармский полковник, командиры казачьей сотни, артиллерийской батареи и драгунского эскадрона. Командиры этих подразделений доложили, что готовы подавить бунт, и их солдаты надёжны. Жандармский офицер заявил: «Я полагаю, как, впрочем, и иные члены совещания, с которыми я успел обменяться мнениями ещё до вашего приезда, что бунт должен быть подавлен вооружённой силой. В противном случае примеру Мокшанского полка последуют другие полки нашей бригады, а также и прочие воинские части. Для усиления численности наших вооружённых сил я распорядился собрать всех моих жандармов с железнодорожной линии Уфа - Челябинск. Их наберётся больше сотни. Вооружены они трёхлинейными винтовками. Они уже начали прибывать на станцию Златоуст».

Командир полка выслушал речь жандарма с явным нетерпением и раздражением, и заявил: «Господа, я выслушал вас, а теперь прошу выслушать меня. Я буду краток. Итак, как вижу, вы самым серьёзным образом собираетесь воевать с моим полком!? Считаетесь ли вы с тем, что в полку почти 4 000 человек, несколько пулемётов и неограниченное количество патронов? Наконец, принимаете ли вы во внимание, что мои солдаты хорошо обучены и перед вами не побегут? Недаром они прошли хорошую школу под моим начальством. Да, впрочем, не о чем говорить. Заявляю вам, господа, как старший и как начальник гарнизона, что я не позволю никому стрелять в моих солдат. Объявляю совещание оконченным!». В ответ на вопрос жандарма, что же он тогда собирается предпринять, полковник ответил:

«Я отправляюсь сейчас в лагерь к моему полку, и буду говорить с солдатами. Имею основания думать, что мне удастся их облагоразумить и водворить порядок, не применяя вооружённой силы.

- Господин полковник! Да ведь вас поднимут на штыки раньше, нежели вы дойдёте до лагерей!

- Может быть! Но эти соображения меня не остановят. Итак, до свидания, господа! Надеюсь, что скоро увидимся». И командир, взяв с собой сына, отправился к своему мятежному полку. Евстафий Владимирович вспоминал: «Провожаемые молчанием присутствующих, мы вышли на улицу офицерского городка и направились в сторону лагеря. Внешне было относительно спокойно, лишь изредка слышались одиночные выстрелы. Большого движения по дороге не было. Встречались солдаты в одиночку и небольшими группами, - все они были вооружены винтовками.

Отец мой шёл, не ускоряя шага. Лицо его было серьёзно и непроницаемо, - я не мог заметить на нём никакого внутреннего волнения. Мы молчали. Никто из встречаемых солдат не становился во фронт и не отдавал чести. Некоторые отворачивались, как будто смущённо, иные смотрели нам в лицо нагло, с ненавистью. Слышалась брань. Отец на это не реагировал, как будто ничего не замечал и не слышал, идя, не торопясь, дальше.

Мы приблизились к лагерю, откуда доносился шум многочисленной толпы. Митинг, по-видимому, только что кончился, и вдруг мы услышали крики:

- Смотри, смотри – командира ведут! Да что у вас глаза повылазили? – отозвались голоса: - Это командир их ведёт, как баранов!

Оглянувшись, я увидел в нескольких шагах толпу солдат, неуверенно и как бы с любопытством идущую за нами. Ещё десяток, другой шагов, и мы оказались тесно окружёнными вооружённой толпой солдат.

- Полк, ко мне! – скомандовал отец голосом громким и спокойным. Толпа сгустилась ещё больше. Те, кто были дальше, присоединились к окружавшим нас. Мы оказались в центре толпы, и нас отделяло не более шага расстояния от ближайших к нам солдат.

- На штыки его, на штыки его!

- Да здравствует свобода! Да здравствует революция!

- Долой начальство, долой кровопийцев!

- Да чего вы там ждёте, на штыки его!

Отец молчал. Крики, брань и угрозы висели в воздухе. Толпа ревела… Однако в кольце солдат, непосредственно нас окружающем, не торопились. Стоящие далее, особенно агрессивные, не могли протиснуться к нам сквозь гущу солдат, нас окружавшую. Часто раздавались крики и требования иного характера:

«Пустите нас домой, война ведь кончена!.. Нас плохо кормят… У нас продрались штаны и рубахи, а новых нам не дают! Требуем газет и книг! Ротный командир задерживает деньги, присылаемые нам из дома!». И снова: «На штыки!.. Пропустите, мы его застрелим!»…

Наконец отец заговорил:

- Я пришёл сюда, чтобы поговорить с вами, солдатами моего полка.

Оглушительный рёв был ему ответом. Однако единичные голоса отозвались: «Дать говорить командиру, - он от нас не убежит… Свобода так свобода!»

- Верно, правильно!.. Так точно!.. – раздались многочисленные голоса, - командир у нас геройский, не то что иные офицеры, и он ничего не боится!..

- Меня вызвали телеграммой, сообщая, что в моём полку бунт. Вы вероятно знаете, что вблизи расположена артиллерия, кавалерия, казаки и жандармы, а утром у меня на квартире состоялся военный совет, на котором обсуждались меры к подавлению бунта. Знайте же, что я, как старший и как начальник гарнизона, заявил, что никому не позволю стрелять по моим солдатам и что сам пойду к вам, чтобы поговорить с вами по душам. И я вижу теперь, что не ошибся и поступи правильно, отказавшись от применения против вас вооруженной силы.

Толпа заметно заволновалась. Раздались крики:

- Мы бы им показали!.. Мы бы их всех перестреляли, ведь мы научились воевать! Да и что они могли бы сделать кавалерией и артиллерией в лесу? А нас почти 4 тысячи, пулемётов тоже достаточно…

- Потому-то я и пришёл к вам, чтобы не допустить кровопролития, будучи уверен, что добрым словом я сделаю то, чего не сделала бы вооружённая сила. Я уверен, что мои солдаты меня послушают, я же постараюсь не дать вас в обиду. Но как могло это случиться, что вы такое натворили? Не иначе, как вас к этому подговорили посторонние в моё отсутствие: в нашем полку нет, и не может быть бунтовщиков. Мне стыдно становится за вас! Вы можете меня убить, но это только ухудшит ваше положение. Ведь это же военный бунт! Вы знаете, чем это вам грозит?!

Лица солдат были полны смущения, растерянности и беспокойства. Неожиданно кто-то крикнул:

- А что нам будет? Ведь нас порастреляют, если не сейчас, то потом. Что нам делать?

Этот вопрос подхватили сотни голосов. Взгляды солдат обратились к отцу в ожидании ответа. Наступила тяжёлая тишина… И вот он ответил отчётливо и неожиданно мягким тоном:

- Ничего не будет!

Я не ожидал такого ответа, и от изумления у меня остановилось дыхание. Вероятно, такое же впечатление произвели слова отца на толпу. Наступила мёртвая тишина, сменившаяся через несколько мгновений возгласами взволнованной толпы:

- Да нешто это возможно, чтобы за бунт и не ответить? Да мы хорошо знаем, что за бунт грозит если не расстрел, то долгая, тяжёлая каторга!

-Повторяю вам, и можете мне верить, что вам ничего не будет, если вы в точности и немедленно исполните мой приказ, - отчеканивая каждое слово, продолжал отец, - Ответят только зачинщики, подбившие вас на бунт, их, наверное, очень немного. Вас же, моих солдат, я защищу!

- Да этих бунтарей, что нас наговорили, и десятка не найдётся. Мы их хорошо знаем! Больше всех виноват этот Недорезов, что из «штрафных», и «вольные» из города, они солдатами переоделись, чтобы в лагерь неприметно пройти. В толпе, заметно взволнованной, раздались голоса:

- Приказывайте, Ваше Высокоблагородие, слушаем, всё будет в точности исполнено! Толпа, как один человек подхватила этот возглас и, когда наступила тишина, отец продолжал:

- Слушайте внимательно! Как вы знаете, я никогда не повторяю приказа. Вы натворили безобразий, сами знаете каких! Теперь вы должны сами же, не ожидая запуганных вами офицеров, восстановить полный порядок, и немедленно. Приказываю поставить на место винтовки, сдать в пороховой погреб патроны, разыскать караульных начальников и разводящих, отрядить в город патрули в помощь полиции, для водворения там порядка, поставить часовых к знамени и денежному ящику и всюду, там, где им полагается быть. Арестованные, пребывавшие на гаупвахте, должны туда немедленно добровольно вернуться.

Кроме того, вы должны выловить из вашей среды агитаторов, подстрекавших вас к бунту, а также посторонних подозрительных штатских из города. Однако воспрещаю вам всякое над ними насилие! Среди вас много хороших, прекрасно знающих службу унтер-офицеров. Поручаю им приведение в исполнение этого приказа до момента возвращения офицеров, а от рядовых требую полного повиновения. Неугодных вам офицеров не сметь трогать! Я лично расследую ваши к ним претензии. До наступления вечера должен быть водворён полный порядок, и тогда я буду в состоянии донести начальству о происшедшем и о водворении вами порядка. Тогда я защищу вас перед ответственностью, как это я вам обещал. Честь нашего боевого Мокшанского полка будет спасена.

Ещё не окончил отец своей речи, как на лагерном плацу началось движение. Солдаты стали торопливо ставить в пирамиды винтовки. Они как-то подтянулись, лица их просветлели, с них исчезла злобность и напряжённость. Это не была уже толпа озверевших людей, но мирно настроенные солдаты. Многие, как мне показалось, облегчённо вздохнули и улыбались.

Ясно было, что победа склонилась на сторону отца. Только теперь я почувствовал, как я устал и как взволнован пережитым. Первый раз отец взглянул на меня и приветливо улыбнулся, но не сказал, однако, ни слова. Мы продолжали стоять в центре толпы и, когда наступила тишина, отец продолжал:

- У нас много дела, мы не можем терять времени, но я должен сказать ещё несколько слов о ваших требованиях. Конституции и ответственного министерства я дать не могу – это не в моей власти, сами понимаете. Да и не солдатское дело политика. Я сам в ней мало понимаю, а вы ещё меньше. Не могу также отпустить вас домой без приказа свыше. Я хорошо понимаю, как вам хочется домой, и мне тоже хочется скорее вернуться к моим близким. Нужно ещё немного потерпеть.

Теперь относительно наших полковых дел: за плохую пищу я строго взыщу. Вы же знаете, как я всегда забочусь о хорошем питании солдат. Если пища была плохая, то только из-за моего отсутствия в полку.

Денег и писем вам никто не посмеет задерживать. Я знаю хорошо, что вы ходите оборванные, и я уже давно потребовал от интенлданства новую обмундировку, но она ещё не пришла. Поэтому я уже распорядился выдать немедленно первосрочное обмундирование, хотя не имел на это формально права. Вы завтра же его получите, и будете выглядеть как на параде.

Что же касается газет и книг для вашей чайной, то вы можете читать всё, что хотите, исключая запрещённое цензурой. Это дело я поручу капитану Макарову, он человек образованный и либеральный, вы его любите и можете положиться на его выбор. Ему же я поручаю производство дознания о происшествии в полку. Он прекрасный солдат и немного «красный», улыбнулся отец, так что всё сделает, чтобы вас защитить. А я ему в этом помогу! Конечно, если мой приказ будет в точности исполнен. А теперь за дело!

- Всё будет в точности исполнено! Будьте благонадёжны, Ваше Выскоблагородие! – ответили дружно солдаты, как мне показалось, радостно. Отец сделал шаг вперёд, первый шаг с момента, когда нас окружили солдаты. Не успели мы сделать десятка шагов среди вставших во фронт солдат, как произошло нечто изумительное, чего невозможно было предвидеть по началу событий: из солдатской массы раздались возгласы: «Ура нашему геройскому командиру! Ура! Ура!»…

К ночи, когда жизнь в полку вернулась в обычное русло, командир отправил в столицу телеграмму следующего содержания: «Военному Министру для доклада Государю Императору. Имею честь донести Вашему Выскопревосходительству, что 14 июля вечером, во время моего служебного отсутствия, в 214-пехотном резервном полку… вспыхнули беспорядки… В результате моего единоличного вмешательства беспорядки не приняли угрожающих размеров и полный порядок был водворён к полудню следующего дня самими солдатами полка. От применения вооружённой силы к подавлению беспорядков я отказался. Человеческих жертв не было. Дознание производится».

При аресте солдатами зачинщиков и агитаторов, не обошлось без эксцессов. Главный виновник бунта рядовой Недорезов попытался оказать вооружённое сопротивление, и был солдатам «немного поколочен», так что пришлось его доставить в тюремный госпиталь. Лишь несколько человек из полка были преданы суду, и получили причитающиеся сроки. Полковник Лебединцев был отправлен в отставку «по болезни». Некоторым офицерам предложено было уйти в запас. Вскоре началось массовое увольнение солдат призванных на войну из запаса. А в приказе по корпусу было объявлено, что на докладе военного министра о беспорядках в Мокшанском полку император сделал следующую резолюцию: «Прочёл с удовлетворением. Полковнику Гришкевичу-Трохимовскому выражаю нашу Монаршую благодарность». После расформирования полка Владимир Александрович, не смотря на скорое производство в генералы, вышел в отставку, а 29 декабря 1910 года умер в Киеве.

Утверждают, что в ходе расследования инцидента, в руки жандармов попали ноты вальса «Мокшанский полк на сопках Маньчжурии» с пометками автора. Дело в том, что капельмейстер Шатров снабдил ноты своеобразными пояснениями: «Разговор осиротелых женщин… разговор солдат… Согласие - эй, да-да-да… Гнев солдат… С душою, увлекаясь… Страстно, горячась… Мягко… Игриво… Шутя… Голос заспаных солдат… Поезда удаляются и исчезают…Стук колес». Говорят, что слова «гнев солдат» показались жандармам подозрительными и ноты изъяли, а капельмейстер был зачислен в число неблагонадежных. Так или иначе, к середине июля 1906 года вальс был уже написан. А с 10 сентября того же года, «согласно высочайше утвержденной дислокации», Мокшанский резервный пехотный полк начал перебазироваться в Самару. Как утверждают, к тому времени, переписываемые от руки ноты уже разошлись по России, и Илью Алексеевича встретили в Самаре, как автора модного вальса. По другой версии, вальс тогда ещё не был знаком широкой публике, и первые выступления оркестра Мокшанского полка были встречены весьма прохладно. Газета «Городской вестник» писала: «В Струковском саду… играет оркестр квартируемого в Самаре Мокшанского полка, под управлением капельмейстера Шатрова, который, по-видимому, задался целью устранить из играемых оркестром музыкальных произведений, бравурных пьес, с непременным участием громыхающего турецкого барабана и трескотнёй тарелок. Публика приученная к бравурному строю всевозможных попурри, молча встретила игру оркестра».

В Самаре Илья Алексеевич познакомился с композитором и педагогом Оскаром Кнаубом, который помог ему создать вторую редакцию вальса, и взялся за издание нот вальса. В 1907 году появилось первое издание нот шатровского вальса. В последующие четыре года, они выдержали 82 издания, а их общий тираж составил более 100 тысяч экземпляров. Успех и популярность вальса были просто невероятными. В 1910 году, вместе с массовым выпуском граммофонов, появились и первые пластинки с записями вальса Шатрова. За несколько месяцев, только фирмой «Зонофон» их было выпущено и продано 15 тысяч. Не было ни одной русской граммофонной фирмы, которая не выпускала бы пластинки с записями этого вальса, в исполнении лучших оркестров и певцов.

На тот момент, закона об авторских правах в России ещё не было, и гонорары автору популярного вальса не выплачивались. Мало того, его имени не было рядом с названием вальса. А название вальса было сокращено – Он стал называться «На сопках Манчжурии». Когда композитор подал на недобросовестных предпринимателей в суд, они стали утверждать, что автором вальса является совершенно другой человек. Впрочем, суд подтвердил авторство Ильи Шатрова. Вскоре был принят закон об авторских правах, и капельмейстер подал иск на владельцев граммофонных компаний. По решению суда, Шатрову должны были выплачивать по 15 копеек с каждой выпущенной пластинки. Таким образом, в России был создан прецедент, отстаивания прав на интеллектуальную собственность.

Появилось несколько вариантов слов к вальсу, не все они вписывались в музыку, и композитор, первое время, был этим очень недоволен. Он полагал, что тексты не совсем подходят к его лирическому вальсу. Вот стихи Степана Скитальца, версия которого была наиболее популярной:

Тихо вокруг,
И ветер на сопках рыдает.
Порой, из-за туч выплывает луна,
Могилы солдат освещает.
Белеют кресты –
Это герои спят.
И прошлого тени кружатся вокруг.
Твердят нам о жертвах напрасных.
Средь будничной тьмы,
Житейской обыденной прозы,
Забыть до сих пор мы не можем войны,
И льются горючие слёзы.
Плачет, плачет мать родная,
Плачет молодая жена.
Плачет вся Русь, как один человек,
Злой рок судьбы проклиная.
Так слёзы бегут,
Как волны далёкого моря.
И сердце терзает тоска и печаль,
И бездна великого горя!
Героев тела
Давно уж в могилах истлели,
А мы им последний не отдали долг,
И Вечную память не спели.
Мир вашей душе!
Вы погибли за Русь, за Отчизну,
Но верьте, ещё мы за вас отомстим,
И справим кровавую тризну!

В момент написания знаменитого вальса композитору Илье Шатрову было всего 27 лет, и ему предстояла долгая жизнь. Вскоре он женился на молодой купеческой вдове. Памятью об их романтических отношениях, стал написанный Ильёй Алексеевичем вальс «Дачные грёзы», который известен также под названием «Осень настала». Правда, особой популярности это его произведение не получило.

В 1910 году Мокшанский полк был расформирован, а его личный состав пополнил 189-й пехотный Измаильский полк. Офицеры и нижние чины нового полка сохранил право ношения знаков «За отличие в войну с Японией». Остались в полку и наградные серебряные трубы с Георгиевскими лентами. В 1914 году, когда началась новая война, в Казани был вновь сформирован Мокшанский полк, при старом знамени хранившемся до того времени во 3-м батальоне Измаильского полка, но с новым номером. 306-й Мокшанский полк, в составе 77 пехотной дивизии Юго-Западного фронта, участвовал в сражениях под Варшавой, на Владимиро-Волынском направлении, на реке Стырь и у крепости Ковно, не запятнав своего боевого знамени. В начале 1918 года он разделил судьбу всей русской армии – был расформирован.

Шатров в 1913 году уволился из армии. Деньги, получаемые от тиражирования нот и грампластинок с записями вальса, позволяли ему жить безбедно и даже помогать родственникам. Революция изменила его спокойную жизнь. С потоком беженцев, он оказался в Сибири, где заболел тифом и потерял жену. В конце 1919 года бывший военный музыкант был мобилизован в городе Новониколаевске в ряды Красной Армии. 2-й кавалерийский полк, оркестром которого руководил Шатров, бил японцев в Забайкалье и Приморье. В 1921 году капельмейстер был демобилизован. Жил в Самаре, где вскоре вновь женился. В 1929 году вернулся на военную службу. До 1935 года служил в городе Павлограде, затем, получив звание техника-интенданта 2-го класса, был переведён в Тамбовское кавалерийское училище. В 1938 году он был уволен с военной службы. Найти работу по специальности не мог, и несколько лет был завхозом школы фабрично-заводского обучения. Когда началась Великая Отечественная война, Илья Алексеевич подал несколько заявлений о зачислении в ряды армии, но, поскольку ему было уже 62 года, ему было отказано. Лишь в марте 1945 года старый военный музыкант надел погоны старшего лейтенанта, получив назначение в 9 гвардейскую артиллерийскую Свирскую дивизию. Для этого пришлось исправить в документах год рождения с 1879 на 1885. В послевоенные годы Шатров служил в войсках Закавказского военного округа. В 1945 году, под впечатлением победы над Японией, написал вальс «Голубая ночь над Порт-Артуром». Утверждают, что в его основу была положена мелодия его давнего вальса «Дачные грёзы». Широкой известности это музыкальное произведение также не получило.

В те годы его вальс «На сопках Манчжурии» был очень популярен. Автору приходило множество писем. Для большинства людей судьба композитора была неизвестна. 10 августа 1947 года Илья Алексеевич был приглашён для выступления на Московское радио, и о нём узнала вся страна. Через некоторое время, гастролировавший в Тбилиси известный певец Иван Козловский, в репертуаре которого был вальс Шатрова, уже с новыми словами, пригласил его на концерт, и перед исполнением вальса представил слушателям. В 1951 году военный дирижёр был представлен к званию майора. В представлении отмечалось: «На практической работе… показал себя добросовестным, честным, исполнительным и энергичным офицером… Музыкальный взвод, находящийся в подчинении товарища Шатрова, в ряде лет, по своей сыгранности и культуре исполнения репертуаров, имеет ведущее место… Являясь автором вальса «На сопках Манчжурии», владеет заслуженным авторитетом не только среди военнослужащих, но и всего советского народа». Пока представление ходило по инстанциям, ветеран трёх войн вышел в отставку. По состоянию здоровья, ему пришлось сменить жаркий климат Закавказья, и выехать в Тамбов. Там он заведовал музыкальной частью Тамбовского суворовского военного училища. К его царским наградам добавился лишь один орден Красной Звезды, за выслугу лет. Весной 1952 года семидесятитрёхлетнему отставному капитану присвоили очередное воинское звание майора. Но он не успел узнать об этом. 4 мая 1952 года почётный эскорт суворовцев проводил в последний путь Илью Алексеевича Шатрова. Оркестр, которым он руководил, исполнил на кладбище его знаменитую музыку. Это замечательное творение – вальс «Мокшанский полк на сопках Манчжурии» продолжает жить, ибо он принадлежит к тем музыкальным произведениям, которые бессмертны. Ныне он включён в репертуары военных оркестров 54 стран мира, в том числе и Японии.